№11, осень 2009
Содержание

 

ВАШ ЧАСТНЫЙ БАНК

ЧЕСНОК ПО-ПОРТУГАЛЬСКИ

ОЛЕГ ФУРСОВ ЗНАЕТ О ЗАРУБЕЖНЫХ ФИНАНСОВЫХ РЫНКАХ, БАНКАХ И КОМПАНИЯХ ПОЧТИ ВСЕ. С 2000 ГОДА ПОСЛЕ ПОЛУГОДОВОЙ СТАЖИРОВКИ В БАНКЕ CREDIT SUISSE (ЖЕНЕВА) ОН ВОЗГЛАВЛЯЕТ НАПРАВЛЕНИЕ МЕЖДУНАРОДНОГО СОТРУДНИЧЕСТВА И КОНСУЛЬТИРОВАНИЯ ПО ЗАРУБЕЖНЫМ РЫНКАМ В УРАЛСИБ | БАНК 121. В СОВЕРШЕНСТВЕ ВЛАДЕЕТ ФРАНЦУЗСКИМ И ПОРТУГАЛЬСКИМ ЯЗЫКАМИ. С ЧИТАТЕЛЯМИ ONE2ONE MAGAZINE ОЛЕГ ПОДЕЛИЛСЯ ВОСПОМИНАНИЯМИ О СВОЕМ ПЕРВОМ ОПЫТЕ МЕЖДУНАРОДНОГО СОТРУДНИЧЕСТВА, ПРИОБРЕТЕННОМ В ДЖУНГЛЯХ ТРОПИЧЕСКОЙ АФРИКИ.

Рассказывает Олег Фурсов

НЕ ПРОПАГАНДИСТ, НО ПЕРЕВОДЧИК
В 1986 году я приехал из Норильска и поступил в Военный краснознаменный институт Министерства обороны. Первоначально я планировал поступить на факультет специальной пропаганды, но в итоге недобрал один балл и мне предложили переориентироваться на переводческий факультет. Так я стал не пропагандистом, а военным переводчиком, о чем совершенно не жалею. В то время – в середине 80-х годов – Советский Союз активнейшим образом сотрудничал в военной сфере с половиной мира: странами Африки, Латинской Америки, Азии – везде были наши военные советники. Не говоря уже о том, что в разгаре была Афганская война. И переводчиков требовалось огромное количество, поэтому их подготовка была поставлена на поток. Больше всего, конечно, готовили военных переводчиков на афганские языки – пушту и дари. Эти языки я и готовился изучать, но меня неожиданно зачислили на португальское отделение. На португальском языке говорят в некоторых африканских странах, таких как Ангола и Мозамбик. Эти страны последними в Африке – в середине 70-х годов – освободились от колониализма, и Советский Союз немедленно стал помогать им строить социализм: сплошным потоком туда шли техника и специалисты. Соответственно, нужны были переводчики.

Институт Министерства обороны, в который я поступил, был одной из сильнейших в то время школ по подготовке переводчиков. Нас готовили по интенсивной программе – в течение 10 месяцев. Ежедневно минимум 4 часа языка плюс громадное домашнее задание. Вечером через полчаса после отбоя мы тихонько вставали, брали учебники и шли в Ленинскую комнату, где зубрили до двух ночи. В течение полугода спать удавалось не более чем по 4 часа в сутки. Бывало, дежуришь ночью дневальным, идешь по казарме и слышишь, как люди во сне разговаривают на иностранных языках. Справа кто-нибудь на пушту бормочет, слева – на дари. Настолько интенсивным было обучение, что мозг даже ночью не отключался и "выдавал на гора". В итоге из нас за 10 месяцев с нуля сделали годных для работы военных переводчиков.

"НЕ ХОДИТЕ, ДЕТИ, В АФРИКУ ГУЛЯТЬ…"
Учеба наша началась в сентябре 1986 года, а уже в августе 1987-го нас отправили на двухгодичную "стажировку" в Анголу. В то время там шли самые настоящие боевые действия. Не такие, конечно, как в Афганистане, но опасность для жизни была вполне реальной. На нашем португальском курсе даже были потери: один парень погиб, попав под минометный обстрел, и несколько были ранены. К тому времени, как мы оказались в Анголе, война там шла уже 13 лет. Повсюду были минные поля, в лесах орудовали диверсионные группы из Южно-Африканской Республики – ЮАР, банды наемников. На Юге Анголы расположились лагеря организации SWAPO, которая боролась за освобождение соседней страны Намибии, оккупированной ЮАР, поэтому время от времени Юг Анголы бомбила юаровская авиация. СССР помогал Анголе техникой и советниками, а Куба прислала свои войска. Так что там воевали ангольцы, русские, кубинцы, юаровцы, наемники – в общем, полный "винегрет". Меня направили на Юг Анголы. Там я целый год провел переводчиком в ангольской артиллерийской бригаде. К бригаде была прикомандирована группа наших советников, которые как могли помогали ангольцам воевать. Надо сказать, воевали ангольцы не ахти. Война к тому времени их здорово вымотала. Нормальные взрослые мужики практически все были выбиты, и в армии оставались, можно сказать, одни пацаны 14-15 лет, многие – в дистрофическом состоянии. Ожидать от таких "воинов" особого героизма не приходилось. Но главное, что им было абсолютно непонятно, за что же они, собственно, воюют. Официально декларировалось, что Ангола строит социализм, а на самом деле там выясняли между собой отношения племенные вожди, не поделившие портфели в правительстве. Ангола – глубоко трайбалистское общество, и фактически война шла между племенами.

Мы оказались первыми, кто предложил помощь одной из сторон, опередив американцев, и Ангола стала "строить социализм". При этом строившая социализм ангольская верхушка неимоверно обогащалась, а 90% населения нищенствовали. Но мы этого тогда, в 80-х годах, конечно, не понимали. Для нас, молодых парней, эта поездка была романтикой. Африка! Чуковский: "Не ходите, дети, в Африку гулять"… Из относительно благополучной Москвы середины 80-х мы, 18-летние юнцы, в одночасье попали в экстремальные условия, в совершенно другую жизнь, в которой ежедневно нужно быть готовым к тому, чтобы самому стрелять, вытаскивать на себе раненого товарища и так далее.

"КРЕЩЕНИЕ" КАРТОШКОЙ
После 10 месяцев интенсивного изучения языка у всех нас было серьезное сомнение, насколько мы готовы быть переводчиками. Одно дело учиться – получать двойки, пятерки, другое – когда от твоего перевода в боевой ситуации без ложного пафоса зависят жизни людей: неправильно переведешь – и кто-то погибнет. Поэтому первое время для нас важным было понять, насколько мы состоятельны как переводчики. И ждали мы встречи с носителями языка не без трепета. И вот выходим мы из самолета в аэропорту Луанды – столицы Анголы – и начинаем слушать. Первыми носителями языка, к разговору которых мы смогли прислушаться, были женщины-уборщицы в аэропорту. Каждая – с привязанным за спиной ребенком, подметают в таком виде. Увидели нас и говорят: "О, новые русские ребята приехали, смотри, какие молодые". Мы в восторге: "Понимаем! Не зря учились!" А надо сказать, что выглядели мы, когда вышли из самолета, как из одного инкубатора, так как перед самым вылетом нас всех одели на одном складе Министерства обороны в одинаковые костюмы.

Мое боевое крещение как военного переводчика состоялось тоже в аэропорту. Из Луанды военным самолетом нас перекинули на Юг Анголы в город Лубанго. Тут уже была совершенно военная атмосфера: самолет на посадку заходил по крутой глиссаде, чтоб не сбили "Стингером". Стоим на взлетном поле, ждем, когда за нами приедут. Вдруг к нам подлетает какой-то низенький мужичок, русский, и спрашивает. "Переводчики?" Я самый крайний стою, говорю: "Да". Он меня хватает за руку и куда-то ведет. Сердце у меня ухнуло в пятки. "Ну все, – думаю, – если сейчас не справлюсь, отправят обратно в Москву". Ребята меня испуганными взглядами провожают. И вот меня подводят к группе людей и начинается перевод. А дальше я не знаю, плакать мне или смеяться. Дело в том, что речь идет о мешке картошки. Анголец умоляет нашего летчика взять не один, а два мешка картошки на борт, а летчик ему говорит: не могу, мол, перегруз. Гордый, возвращаюсь к группе своих коллег. Они мне: "Ну что?" Я сдержанно: "Перевел. Все нормально". Так что первый мой "военный" перевод в Анголе касался пререканий по поводу мешка картошки.

КАК БУДЕТ "ЧЕСНОК" ПО-ПОРТУГАЛЬСКИ?
Затем переводить приходилось много, первоначальный страх не справиться прошел, и я почувствовал себя как переводчик уверенно. Но иной раз случались забавные ситуации. Все-таки я был в первую очередь военным переводчиком и, соответственно, владел словарным запасом, связанным с вооружениями, боевыми действиями и так далее. Но порою, когда, как в том случае с картошкой, приходилось сталкиваться с другими сферами жизни, я как переводчик попадал в смешные ситуации. Как-то мне приказали сопровождать нашего снабженца, делающего закупки продуктов. А это ведь была Ангола – там супермаркетов и складов не было. Для того чтобы купить еду, наши военные снабженцы ездили по фазендам. Это сейчас слово "фазенда" известно каждому русскому человеку, а тогда оно было в диковинку. И вот мы ездим по фазендам – сельскохозяйственным фермам – и проводим переговоры по закупкам. Хозяева – в основном ангольцы, но встречались и белые – остатки португальских колонистов, те, кто не испугался, не убежал и кого не убили. Приезжаем в одно место, и снабженец говорит: "Хорошо бы чесночку закупить". И тут я понимаю, что не знаю, как переводится на португальский слово "чеснок". Можно, в принципе, объяснить все, что угодно, но если ты не знаешь слова "чеснок", то "на пальцах" его не объяснишь. И рядом – никого, кто мог бы помочь. После долгих объяснений с фермерами, сопровождаемых моей бурной жестикуляцией, перечислением всей известной мне овощной лексики и тихой матерщиной нашего снабженца, нам все же удалось купить ангольского чесночку. Когда я приехал в миссию, первым делом я бросился к словарю. Умирать буду, а как "чеснок" по-португальски не забуду – alho. Оказалось, что как военный переводчик я должен был знать не только как перевести слова "пушка" и "снаряд", но и "чеснок".

МУХИ, ФУГАСЫ И КРОКОДИЛ-ИНТЕРНАЦИОНАЛИСТ
Были по-настоящему опасные ситуации. Меня как переводчика часто посылали с военными конвоями в дальние, изолированные гарнизоны на Юге Анголы и даже в разведывательные рейды. В таких рейдах свободно можно было подорваться на фугасе или нарваться на диверсионную группу. Ездили мы в основном на "Уралах". Я никогда не садился в кабину – только в кузове. Если случится подрыв, так, по крайней мере, у тебя есть шанс – тебя выбросит, ты не сгоришь в кабине. Вот так едешь и не знаешь, что случится в следующую минуту. Грубо говоря, "пронесет – не пронесет". Тот год, что я был на Юге Анголы, там ситуация была – в шаге от большой войны. И с той и с другой стороны к границе стягивали мощные военные группировки. Любое неосторожное действие могло привести к войне. У меня, даже когда спал, рядом всегда стоял автомат, а под кроватью – ящик с гранатами.

Но помимо чисто военных в Анголе было много опасностей и другого рода: болезни, паразиты, хищники, змеи. Все-таки это Африка. Самой тривиальной напастью была малярия. На моем курсе были ребята, которые ею болели за два года по 8 раз. Говорят, что от этой болезни до конца излечиться невозможно. Опасности в Анголе неподготовленного человека подстерегали повсюду: мухи, которые при укусе высаживают под кожу червячка паразита, сотни видов всяких микроорганизмов, которые человека могут буквально живьем съесть. В джунглях там водится такая змея, которая ядом плюет в глаза. Она сидит на ветках деревьев, совершенно неотличима от окружающей растительности, и на все блестящие вещи, возникающие в поле ее зрения, включая, например, человеческий глаз, плюет ядовитой слюной, которая лишает тебя зрения. По этой причине рекомендовалось носить очки. Опять же, буквально по Чуковскому, в Анголе в изобилии водятся крокодилы. Как-то мы провели несколько дней на базе, расположенной в джунглях. Мылись прямо в местной реке. А больше негде было. Берешь мыло, заходишь по пояс в речку и начинаешь мыться. А потом с другой стороны за мысок заходим, смотрим – там крокодилы лежат штабелями, на солнышке греются. Местные жители потом шутили: "У нас, – говорят, – крокодил – интернационалист. Ангольца ел, кубинца ел, только еще русского не ел". Желание мыться после этого пропало на несколько дней.

БРАТЬЯ
Как я уже говорил, в Анголе вместе с нами воевали кубинцы. Недалеко от расположения нашей миссии находилась кубинская батарея ПВО, которая прикрывала в том числе и нас. То, как тогда к нам относились кубинцы, я запомню на всю жизнь. К нам – русским, советским – они относились действительно, без преувеличения, как к старшим братьям, даже ко мне – 18-летнему пацану. Совершенно искренне. У меня было твердое убеждение, что, если что-нибудь произойдет, любой из них за нас умрет не раздумывая. Дело в том, что они действительно искренне верили в социализм и очень серьезно относились к этой идеологии. Кстати говоря, во второй год моего пребывания в Анголе это отношение стало немного меняться. Горбачев тогда как раз съездил на Кубу и сказал, что СССР сворачивает программу помощи Кубе. Кубинцы, с которыми я общался в Анголе, искренне недоумевали: "Как же так? Мы же ваши братья, вместе строим социализм". У ангольцев было совершенно другое отношение. Социализм для них был ширмой.Кстати, повар в нашей советской миссии тоже был кубинец, но завтрак нам этот кубинец почему-то не готовил. Не помню почему – то ли спать любил подольше, то ли еще что. Поэтому завтраки мы готовили себе сами – назначали дежурных. Дежурный должен был утром раньше всех встать, развести огонь и приготовить какую-нибудь еду. В том числе этому человеку нужно было печь хлеб на целый день. И я в Анголе научился печь хлеб. И не только хлеб, но и пирожки – разных фасонов, блины и много чего другого – на чужбине хотелось поесть родной пищи. К ангольской пище мы всегда относились с опаской, старались готовить себе сами. Иногда на праздник себя баловали – покупали у местных поросенка и жарили его на огне. Но для этого нужно было провести целое диагностическое исследование: не болел ли чем-нибудь поросенок. Ели некоторые местные фрукты: дикое манго, папайю. Еще мы ловили сомов. Причем ловили их на мыло. У нас были такие огромные куски местного мыла синего цвета – изумительного по качеству. Видимо, оно действительно было сделано из каких-то органических веществ, поэтому сомы отлично на него клевали. Режешь его на квадратики, сажаешь на крючок, забрасываешь и тут же вытаскиваешь. Бывали экземпляры по 12-15 кг.

Где русские, там и баня. Казалось бы, такая жара, куда еще баня. Но наши советники, приезжая на новое место в Анголе, по русской армейской традиции в первую очередь строили баню. Парились каждую неделю. К нам попариться часто приезжали те же кубинцы. Попаримся, сядем за стол, пива попьем, поговорим.

СИНХРОНИСТ ОШИБАЕТСЯ ОДИН РАЗ
Второй год я работал уже не на Юге, а в столице Анголы – Луанде переводчиком в военном училище. Я сам туда попросился, чтобы улучшить свой португальский. В училище мне приходилось заниматься синхронным переводом во время лекций наших специалистов перед аудиториями в 50-70 человек. Одно дело, когда ты переводишь один на один, – всегда можно поправиться, уточнить что-то. Когда ты вещаешь на аудиторию в 70 человек, любая твоя ошибка вызывает смех и может сорвать лекцию. Первые месяц-два я выходил из аудитории с рубашкой, которую можно было выжимать – не от жары, а от напряжения. Зато потом, когда я вернулся в Москву, то мог с преподавателями нашего института свободно общаться по-португальски.

Для меня двухгодичная командировка в Анголу стала важнейшим этапом, во многом повлиявшим на дальнейшую жизнь. Там я впервые оказался в экстремальной ситуации, научился преодолевать себя, узнал, на что я способен. Еще это была и серьезнейшая школа построения взаимоотношений с людьми. Я – 18-летний парень – попал в мужской армейский коллектив, состоявший в основном из опытных, матерых военных – майоров и подполковников, прошедших уже серьезную армейскую школу, поскитавшихся по дальним гарнизонам. И мне нужно было себя зарекомендовать, доказать, что я – не только профессионал, но и состоявшаяся личность.


 

наверх