№11, осень 2009
Содержание

РУБРИКА: ИСТОРИЯ КАПИТАЛА

БОГАТАЯ РОССИЯ

СКОЛЬКО БОГАТЫХ ЛЮДЕЙ НАСЧИТЫВАЛОСЬ В РОССИИ В XIX – НАЧАЛЕ XX ВЕКА? КАКОВЫ БЫЛИ ИХ ДОХОДЫ И СТРУКТУРА СОСТОЯНИЙ? ОТВЕТИТЬ НА ЭТИ ВОПРОСЫ НЕПРОСТО. ЛЮДИ И ТОГДА НЕ СКЛОННЫ БЫЛИ АФИШИРОВАТЬ РАЗМЕРЫ СВОИХ КАПИТАЛОВ. ТО, ЧТО НЕКТО – "МИЛЛИОНЩИК", ЗНАЛИ ВСЕ, НО СКОЛЬКО У НЕГО ИМЕЛОСЬ МИЛЛИОНОВ, НЕ ЗНАЛ НИКТО.

Текст: доктор исторических наук Юрий Петров, доктор исторических наук Галина Ульянова

Даже государство не имело ясного представления о том, сколько среди российских граждан было действительно богатых людей. Дело в том, что в России вплоть до 1917 года отсутствовала официальная статистика доходов и личных состояний. Подоходный налог, этот универсальный ключ к финансовым тайнам человека, был законодательно введен только в 1916 году, но до революций 1917 года так и не был ни разу собран.

Остались, впрочем, предварительные материалы, опубликованные в специальном издании Министерства финансов и отчасти помогающие ответить на интересующие нас вопросы. В этом издании представлены экспертные сведения о плательщиках будущего налога, чей годовой доход превышал 1 тысячу рублей (нижний порог обложения), граждане с доходом ниже этой цифры от уплаты налога освобождались. Заметим, что тысяча рублей годового дохода в России отнюдь не служила признаком богатства (жалованье царского министра, например, было в 15–20 раз выше). Скорее, этот порог фиксировал средний класс, отделяя его вместе с людьми богатыми от малоимущего населения. Так, адвокаты (присяжные поверенные) в то время зарабатывали около 4 тысяч рублей в год, артисты и художники – по 3 тысячи, архитекторы – 6 тысяч, литераторы – 2,8 тысячи, врачи – 3,5 тысячи.

Чиновники налогового ведомства (они назывались податными инспекторами) провели кропотливую работу. Когда не хватало прямых сведений о доходах (это касалось прежде всего лиц, официально не имевших недвижимости и живших на доходы от капиталов, по тогдашней терминологии – рантье), они использовали даже такие внешние признаки состоятельности, как плата за наем квартиры, количество прислуги, наличие собственного выезда и т. п.

В результате оказалось, что в России тысячу и более рублей в год получали около 700 тысяч человек, или полпроцента 135-миллионного населения империи. Эти цифры говорят о крайне низком уровне доходов основной части граждан России, не достигавшем даже невысокого порога подоходного обложения. Естественно, львиная доля доходов концентрировалась в крупных городских центрах, прежде всего в двух столицах империи, Петербурге и Москве, где проживала дворянская землевладельческая и торгово-промышленная элита.

При этом по-настоящему богатых людей с годовым доходом 50 тысяч рублей и более (этот доход соответствовал состоянию не менее 1 миллиона рублей) было всего 3,5 тысячи человек. Им принадлежала пятая часть суммарного дохода всех российских граждан. Две трети финансовой элиты составляли активные предприниматели. Они сильно потеснили прежних хозяев жизни – дворян-помещиков. В Москве и Петербурге среди самых богатых 300–400 горожан процент коммерсантов был еще выше.

Статистика эта, к сожалению, не содержит информации о персональном составе российской финансовой элиты, структуре и размерах ее капиталов. Известно, что средоточием самых крупных состояний была купеческая Москва. Большая часть московских миллионеров принадлежала к известным коммерческим династиям, связанным с текстильным производством и крупной торговлей (Алексеевы, Боткины, Гарелины, Карзинкины, Коншины, Морозовы, Перловы, Рябушинские, Третьяковы и др.). Унаследовав семейные капиталы, они сумели их приумножить. Заметное место в деловой жизни Первопрестольной занимали и так называемые "московские немцы" – выходцы из Европы, которые приезжали в Россию делать бизнес-карьеру, причем часть из них со временем обрусела и приняла русское подданство.

Приведем лишь один пример стремительной финансовой карьеры. В 1858 году отпущенный на волю бывший крепостной Петр Губонин записался в самую низшую, третью, гильдию московского купечества. Недвижимой собственности он в это время не имел, занимался железнодорожными подрядами. Спустя 35 лет тайный советник, владелец железных дорог и угольных копей Петр Ионович Губонин оставил наследникам около 2,4 миллиона рублей, в том числе имение "Гурзуф" в Крыму, стоившее не менее 1 миллиона. Таковы были реалии "века буржуазного богатства" (так назвал XIX столетие Александр Блок), открывшего вчерашним крепостным путь к социальному взлету.

Обычно личные капиталы складывались из недвижимости (земельных владений и построек), денег на текущих счетах в банках, пакетов акций собственных фирм и ценных бумаг других компаний. Немалые средства вкладывались в приобретение ликвидных предметов роскоши: ювелирных украшений, автомобилей, произведений искусства, редких музыкальных инструментов.

НЕДВИЖИМОСТЬ

Естественно, у всех, кто входил в деловую элиту Москвы, была в городе и своя недвижимость – как правило, особняки или доходные дома (распространенным источником дохода была сдача квартир внаем). Крупные московские бизнесмены, например, построили в Первопрестольной столько роскошных вилл, что после революции 1917 года их оказалось достаточно для размещения практически всего дипломатического корпуса. Дом приемов МИДа на Спиридоновке тоже разместился в таком особняке, построенном в конце XIX века по проекту Федора Шехтеля для знаменитого фабриканта Саввы Морозова. Строили и отделывали этот дом более четырех с половиной лет. Художественным оформлением интерьеров занимался Михаил Врубель; деревянные резные панели, которыми дом облицован изнутри как драгоценная шкатулка, заказывали у поставщика двора Его Императорского Величества – фабрики художественной мебели Шмита. Все подсобные службы – электростанция, ледник, погреба, прачечная, гладильная, конюшни – были размещены в специальном флигеле, который соединялся с главным домом подземным переходом.

В дом этот стремились попасть все московские снобы. Сын городского головы – молодой князь Сергей Щербатов писал: "У моего отца до старости сохранилось почти юношеское любопытство к новым, интересным явлениям жизни... Таким интересным явлением был вновь выстроенный дворец огромных размеров и необычайно роскошный в англоготическом стиле на Спиридоновке богатейшего и умнейшего из купцов Саввы Тимофеевича Морозова... Я с отцом поехал на торжественное открытие этого нового московского "чуда"... На этот вечер собралось все именитое купечество. Хозяйка, Зинаида Григорьевна Морозова, вся увешанная дивными жемчугами, принимала гостей с поистине королевским величием. Тут я увидел и услышал впервые молодого и еще довольно застенчивого Шаляпина, тогда еще только восходившее светило, и Врубеля, исполнившего в готическом холле отличную скульптуру из темного дуба и большое витро".

"На месте флигельков поднялись небоскребы, и всюду запестрел бесстыдный стиль модерн", – писал об этой эпохе Валерий Брюсов, тонко подметив изменения в городском ландшафте. Самые респектабельные, лучшие здания в российских городах принадлежали не прежним хозяевам жизни – дворянам, а выходцам из низов, достигшим нового социального статуса. Центральная часть городов обычно служила и средоточием самой разной коммерции. "Здесь вы встретите, – подсказывал старый путеводитель по Москве, – и улицы, блещущие золотом и драгоценными камнями, ласкающие взор шелковыми и бархатными тканями или дорогими сибирскими мехами (таков, например, Кузнецкий мост), и огромные рыночные площади, питающие состоятельную Москву дичью, рыбой, икрой и фруктами (Охотный ряд, Болотная площадь), и, наконец, целый ряд улиц и пассажей (Тверская, Петровка), торгующих решительно всем, где с пестрых вывесок назойливо преследует крикливая торговая реклама".

Купцам и потомственным почетным гражданам, которые были активными предпринимателями, в конце XIX века принадлежало около трети всех домовладений Первопрестольной, а стоила эта недвижимость почти половину всего московского жилого фонда. Особняки обходились дорого. Например, упомянутый дом Саввы и Зинаиды Морозовых стоил 600 тысяч рублей; вилла Николая Ивановича Прохорова, хозяина Трехгорной мануфактуры, – 1 миллион 300 тысяч; дом наследников Павла Михайловича Третьякова – 720 тысяч. Как правило, в дополнение к фамильным домам прикупались и другие – частью для нужд разраставшегося семейства, частью в коммерческих целях. Известные текстильные фабриканты Карзинкины имели в Москве 7 домов; кожевенные заводчики Бахрушины – 14; знаменитый "булочник" Дмитрий Иванович Филиппов – 6, помимо здания булочной-кондитерской на Тверской улице; торговец хлебом Николай Дмитриевич Стахеев – 11; торговцы сукном братья Ляпины, известные благотворители, – 8 домов.

Например, в 1865 году серпуховской текстильный магнат Иван Николаевич Коншин купил на имя жены у князя Гагарина усадьбу с садом на самой аристократической улице Москвы – Пречистенке (дом 16, теперь это здание занимает Дом ученых). В 1898 году Иван Николаевич умер. Александра Ивановна (детей у супругов не было) пережила мужа на 15 лет. Все эти годы она активно занималась благотворительностью и общением с близкими родственниками и друзьями, для которых в особняке на Пречистенке устраивались музыкальные вечера и дружеские обеды.

В 1910 году по заказу хозяйки архитектор Анатолий Гунст радикально перестроил здание, после чего дом Коншиной превратился в один из самых шикарных особняков Москвы. После перестройки стоимость владения оценивалась в 193 тысячи рублей. На первом и втором этажах было по 15 комнат. На втором этаже помещались парадные, а также комнаты хозяйки и две комнаты для прислуги. Общая площадь каждого этажа составляла около 800 квадратных метров.

Прекрасно понимая, что пресыщенную московскую публику удивить непросто, Александра Ивановна выбрала стиль классической роскоши. Богатая лепнина потолков, причудливые люстры, изумительный наборный паркет (в ряде помещений сохранившийся до сих пор) – все это давало благочестивой вдове ощущение праздника жизни. Бальную залу отделяла от музыкального салона колоннада – можно было устраивать настоящие большие концерты. Для любителей сигар, трубок и папирос сделали "мужские кабинеты" с комфортными диванами и приглушенным светом.

В зимнем саду среди живых тропических растений театрально расставили мраморные статуи в античном стиле, а огромное окно, занимавшее почти всю стену, выходило в палисадник, отделявший особняк от проезжей части Пречистенки.

Дом Коншиной был начинен всевозможными техническими новинками того времени – водопроводом, канализацией и даже специальной вентиляционной системой вытяжных пылесосов. С шиком была устроена ванная (сантехнику по традиции привозили из Англии); как и в других богатых особняках, здесь имелось специальное устройство для подогрева простыней, в которые оборачивались после водных процедур.

Обзаведясь комфортными особняками в городах, предприниматели стремились инвестировать капиталы и в сельскую недвижимость. Процесс перераспределения собственности старой дворянской элиты в пользу новой коммерческой особенно ярко проявился в отношении земли. В начале ХХ века среди крупнейших российских латифундистов появляется влиятельная недворянская группа, причем всего семи семьям новой аристократии принадлежало более 1 миллиона гектаров земли. К 1915 году из 98 миллионов гектаров в 47 губерниях Европейской России дворяне владели 43 миллионами (62,7 тысячи владений), купцы и почетные граждане, то есть предприниматели, – 12,1 миллиона гектаров (19,7 тысячи владений), еще примерно 4,3 миллиона гектаров принадлежало их торгово-промышленным фирмам как юридическим лицам.

Цифры эти говорят о том, что в начале ХХ века российская "аристократия денег" наряду с прежней "аристократией крови" стала влиятельной силой на земельном рынке. При этом "синдром Лопахина" (скупка богатыми людьми романтических вишневых садов для хищнической, по сути, эксплуатации земли), несмотря на гениальную убедительность чеховского образа, является все же литературной гиперболой. Новые владельцы помещичьих имений, в сознании которых жила крестьянская психология "власти земли", не стали разрушителями "дворянских гнезд", а, напротив, вкладывали средства в их восстановление, реконструкцию и модернизацию. Крестьянское восприятие земли как объекта труда, а не места пустого времяпрепровождения осталось даже у знаменитого мецената и коллекционера живописи Павла Михайловича Третьякова. Возражая против желания жены купить имение, он объяснял, что земля не нужна тем, кто на ней не работает.

Другое дело, когда бизнес был связан с землей. Семья петербургских купцов-старообрядцев Громовых, имевших лесопромышленный бизнес, аккумулировала в своих руках гигантские лесные угодья. С 1871 года после смерти двух братьев (Василия-старшего и Василия-младшего) все фамильные владения сосредоточились в руках потомственного почетного гражданина Ильи Федуловича Громова. В этот момент его имущество оценивалось в 4,9 миллиона рублей, в том числе недвижимость – в 2,5 миллиона. Владельцу Петербургской лесной биржи Громову принадлежало около 456,5 тысячи гектаров земли – главным образом, в трех губерниях: Санкт–Петербургской (28 171 гектар), Новгородской (210 604) и Олонецкой (217 749). Таким образом, Громов вошел в десятку крупнейших латифундистов Российской империи.

"Мужицкая тяга к земле", свойственная выходцам из социальных низов, стала стимулом к приобретению сельской недвижимости. Наряду с тягой к земле в мотивации доминировало стремление приобщиться к дворянской культуре. Жена поэта Бальмонта, дочь московского купца Андреева, писала, что, покупая старинные усадьбы, новые собственники устраивались по-разному: "Некоторые сносили старые дома, строили себе в новом вкусе более комфортабельные; другие, любители старины, тщательно возобновляли старые постройки в том же стиле, расчищали только старинные парки, подсаживали деревья и кустарники тех же пород, возобновляли в том же виде цветники".

Та же Зинаида Григорьевна Морозова сумела приобрести у разорившихся дворян несколько хороших имений. Сначала, в 1892 году, она купила у дворян Голохвастовых имение Покровское-Рубцово (на Истре, неподалеку от Москвы). В своих мемуарах Зинаида Григорьевна вспоминала, как в разговоре с министром финансов Сергеем Юльевичем Витте, который как-то завтракал на даче Морозовых на реке Киржач, зашел разговор о предках. Зинаида Григорьевна сказала министру: "Я вот жалею, что у меня не было предков, из-за старинного имения и старых портретов, которые я страшно люблю, и меня всегда очень удивляла эта любовь. Я никогда не жила в таких имениях, только знала о них по литературе, но мне кажется, что моя душа когда-то там жила". Покровское-Рубцово предназначалось только для отдыха семьи. Зинаида Григорьевна вскоре обзавелась еще имением Новый Мисхор близ Ялты в Крыму, а когда дети выросли, отдала Покровское старшему сыну Тимофею, себе же купила в 1909 году имение Горки.

Эту усадьбу Морозова не только перестроила, пригласив известных московских архитекторов Федора Шехтеля и Федора Кольбе, но и основала здесь молочное и садоводческое производства, устроенные по последнему слову техники. Содержание и развитие имения оплачивались из капиталов, доставшихся ей по наследству от мужа. Поскольку усадьба в Горках была оборудована всеми техническими новинками, то именно здесь после ранения в 1918 году поселился глава Советского государства Владимир Ильич Ульянов (Ленин).

В свою очередь, дворяне приобщались к коммерции, что, естественно, сближало их с буржуазией. Среди титулованных предпринимателей можно назвать помещиков Абамелек-Лазаревых, Бобринских, Гагариных, Голицыных, Долгоруковых, Оболенских, Трубецких. Сиятельные бизнесмены при этом были владельцами промышленных и торговых предприятий, держателями ценных бумаг, входили в административные органы акционерных компаний. Так, владелец знаменитой усадьбы Талашкино в Смоленской губернии князь Вячеслав Николаевич Тенишев занимал пост директора Южно-Русского Днепровского металлургического общества, владелец же усадьбы Михайловское в Тульской губернии Алексей Александрович Бобринский, крупнейший сахарозаводчик, был председателем совета Русско-Английского банка.

В новые капиталистические отношения отлично вписался и старинный дворянский род Балашовых. К началу ХХ века обер-егермейстер и член Государственного совета Николай Петрович Балашов с сыновьями Петром и Игорем обладали одной из крупнейших в стране латифундий – в 573 тысячи гектаров. Только земельная собственность Балашовых стоила свыше 15 миллионов рублей. Однако отец и сын владели еще десятком предприятий в разных губерниях страны: Симским горнозаводским округом на Урале, заводами, винокурнями и пивоварнями, лесопилками, соляными промыслами. Петр Балашов (1871–1927) успевал заниматься и коммерцией, и политикой. Он был депутатом III и IV Государственной думы, где возглавлял фракцию националистов (председатель Всероссийского национального союза) и последовательно поддерживал Столыпина. Младший брат Игорь много времени уделял меценатству на посту вице-президента Общества поощрения художников. В октябре 1917 года Балашовы, успев напоследок раздать друзьям запасы своих бесценных винных складов в Петербурге, эмигрировали.

После реформы 1861 года наиболее предприимчивые дворяне стали использовать родовую недвижимость в коммерческих целях. Так, княгиня Шаховская-Глебова-Стрешнева построила дачный поселок на территории своей усадьбы (в 8 верстах от Тверской заставы, сейчас в черте Москвы). Вначале дачи в Покровском-Стрешневе сдавались только "своим" – например, в 1860-е годы кремлевскому врачу Берсу, к дочери которого, Сонечке, ходил сюда пешком жених – молодой граф Лев Николаевич Толстой. Спустя сорок лет, в 1900-х годах, любой гражданин "при деньгах" мог снять дом на территории имения, обжитого и обустроенного за двести с лишним лет боярами Стрешневыми и их потомками. А предприимчивая княгиня, получая немалые деньги от дачного бизнеса, завела собственный железнодорожный вагон для поездок по Европе и яхту для прогулок по Средиземному морю. Чтобы еще увеличить доходы, княгиня на территории семейной усадьбы в Москве, на Большой Никитской (дом 19), построила театральное здание и сдавала его в аренду антрепренерам (сейчас театр "Геликон-опера").

ЦЕННЫЕ БУМАГИ

Но сколь ни велика была недвижимость, краеугольным камнем богатства все-таки являлись капиталы (наличными и в ценных бумагах). Ведущее место принадлежало инвестициям в собственную фирму (в виде паев-акций или долей в капитале торгового дома). Абсолютное большинство российских бизнесменов рубежа XIX–ХХ веков сами участвовали в управлении фирмой. Лишь незначительная их часть (преимущественно жены владельцев фирм) были рантье, то есть жили на доход от вложенного капитала, не участвуя в управлении фирмой.

Помимо пакетов акций собственных компаний заметную долю состояния составляли суммы на банковских счетах и акции различных кредитных компаний. Значительных масштабов эти инвестиции достигали, когда собственник бумаг входил в правления банков или страховых обществ.

В архиве сохранился уникальный в своем роде документ – "Отчет и баланс Павла Павловича Рябушинского на 1 января 1916 года". Это скрупулезный подсчет имущества, доходов и расходов московского миллионера, промышленника и банкира. Павел Павлович владел собственностью на общую сумму 4 миллиона 296,6 тысячи рублей, в том числе ему принадлежали акции Московского банка Рябушинских, стоившие по биржевому курсу 1 миллион 905 тысяч, паи семейной текстильной фирмы (Торгово-промышленное товарищество Рябушинских, 1 миллион 66 тысяч), паи Товарищества типографии П. П. Рябушинского (481 тысяча), дом на Пречистенском бульваре, оцененный в 200 тысяч рублей (в этом здании сейчас размещается Российский фонд культуры), и многое другое.

Годовой доход Рябушинского, подсчитанный с точностью до копейки, за 1915 год составил 326 913 рублей 35 копеек (для сравнения: жалованье высокопоставленных царских сановников не превышало 25–30 тысяч рублей). Основным источником был дивиденд от акций, неплохим подспорьем служило директорское жалованье в Харьковском Земельном банке (26 тысяч), который контролировали Рябушинские, а также в своем торгово-промышленном товариществе (28,5 тысячи).

Цифры потраченных в течение 1915 года средств дают исчерпывающую картину интересов бизнесмена и политика. Из общего расхода в размере 183 633 рубля 61 копейка (разница между годовым доходом и расходом отчислялась на увеличение состояния) на себя Павел Павлович потратил 59,9 тысячи рублей, на содержание семьи – 23,3 тысячи.

Информация о бюджете семьи Рябушинского содержится в книге ежедневных записей расходов жены, Елизаветы Григорьевны. В течение 1905–1912 годов она аккуратно записывала все домашние расходы вплоть до копеек извозчику и прислуге на чай. В то же время встречаются и такие записи: "моя поездка в Швейцарию и Париж" (без расшифровки) – несколько тысяч рублей, "по счету за платья" – 3–4 тысячи.

Вернемся к тратам Павла Павловича. На первом месте здесь шли проценты по кредиту в Московском банке (25,7 тысячи рублей), наличными он израсходовал 18,2 тысячи, за собственный автомобиль уплачено 6,5 тысячи, брату Николаю за купленные у него картины – 6 тысяч, на любимое развлечение – охоту – выделена 1 тысяча ("жалованье егерей и прокорм собак"). На свои средства Рябушинский издавал газету "Утро России", которая требовала постоянных дотаций. К 1915 году он вложил в газету 292 тысячи рублей и еще 34 тысячи внес на покрытие дефицита за 1915 год. Последнюю статью расходов составили пожертвования организациям, в которых миллионер был заинтересован: Московскому Военно-промышленному комитету выделено 5 тысяч, лазарету братьев Рябушинских – 3 тысячи, старообрядческому журналу "Слово Церкви" – 10 тысяч.

За этими записями отчетливо читается психологический портрет русской денежной аристократии начала века, у которой вошедшая в плоть и кровь привычка "беречь копейку" уживалась с непомерными, по обычным представлениям, тратами на собственные нужды.

Особенно надежным, хотя и менее доходным вложением капитала считался перевод части состояния в государственные фонды (облигации государственных займов) с твердой доходностью (обычно по ним платили 4% годовых). Предприниматели рассматривали эти ценности в качестве объекта гарантированного помещения средств.

Инвестиции в ценные бумаги делали и предприимчивые землевладельцы-дворяне. В этом смысле примечателен пример одного из богатейших дворянских родов Российской империи – Абамелек-Лазаревых.

Основателем рода Лазаревых был состоятельный выходец из Армении Лазарь Лазарев (1700–1782), во времена правления Екатерины II переехавший в Россию и получивший дворянский титул. Ему удалось приобрести на аукционе продававшееся за долги громадное имение в Пермской губернии (более 872 тысяч гектаров), ранее принадлежавшее роду Строгановых. Сын Иван Лазаревич (1735–1801), придворный ювелир, советник Государственного банка, основал в имении горные заводы, а также положил начало строительству армянских церквей в Петербурге и основал в Москве Институт восточных языков, который и сегодня известен как Лазаревский. После 1871 года мужская линия рода пресеклась и хозяйство унаследовала княгиня Елизавета Христофоровна Абамелек-Лазарева (1832–1904). Свою фамилию княгиня получила как наследница Лазаревых и супруга князя Семена Давидовича Абамелека (1815–1885). Последним владельцем пермского имения до революции был их сын Семен Семенович Абамелек-Лазарев (1857–1916).

К началу Первой мировой войны его состояние оценивалось примерно в 22 миллиона рублей. В состав имения общей стоимостью 7,5 миллиона входили металлургические заводы, соляные промыслы, каменноугольные копи, золотоплатиновые прииски и железные рудники. Абамелек-Лазаревы владели также имениями в Московской, Санкт-Петербургской и Тульской губерниях. Всего к 1914 году они имели в собственности 948 тысяч гектаров земли и входили в первую десятку крупнейших российских землевладельцев.

Городская недвижимость включала 8 домов в Петербурге с оценкой в 2,5 миллиона рублей, особняк в Москве (300 тысяч), собственные дома в Перми и Нижнем Новгороде, стоимость которых неизвестна. Кроме того, супруги купили виллу в Риме, которую в 1912 году Семен Семенович Абамелек-Лазарев завещал Императорской академии художеств, а также виллу "Пратолино" во Флоренции стоимостью 435 тысяч рублей, где семья обычно проводила зиму. Обстановка вилл оценивалась еще в 123 тысячи рублей.

Прибыли князь-бизнесмен охотно вкладывал в ценные бумаги, покупая как российские, так и иностранные фонды, причем предпочитал их держать на счетах в зарубежных банках. К 1914 году князь Семен Абамелек-Лазарев являлся собственником ценных бумаг на 10,2 миллиона рублей, из них на 4,6 миллиона – иностранных фондов и на остальные 5,6 миллиона – облигаций российских государственных займов. Надо признать, что предусмотрительность князя позволила его наследникам и после 1917 года вести на Западе безбедную жизнь.

ДРАГОЦЕННОСТИ, ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ КОЛЛЕКЦИИ, СОБРАНИЯ АНТИКВАРИАТА

И наконец, несколько слов о вложении средств в предметы роскоши. Здесь российские магнаты вовсю демонстрировали широту своей натуры. И хозяева "старых денег", и нувориши истово служили культу роскоши, который начал складываться еще в XVIII веке. Кстати, ностальгией по роскоши впоследствии были пропитаны все переживания русской эмиграции.

Министр императорского двора генерал Мосолов, ведавший всеми придворными церемониями, вспоминая балы и светские приемы великолепного Петербурга, уже в 1930-х годах писал: "Я участвовал в балах трех царствований... Дамы должны быть в "русских" платьях со шлейфами. Платья и кокошник, само собою разумеется, могут быть украшены драгоценными камнями в зависимости от степени богатства соответственной особы. В этом отношении приведу как пример, который меня как-то поразил, госпожу Зиновьеву, жену предводителя дворянства одного из уездов Петроградской губернии: она носила в виде пуговиц девять или десять изумрудов, величиной каждый с голубиное яйцо". Восхищение Мосолова вызвал также бальный наряд некой генеральши: "Платье с пальетками облегает ее как статую. Диадема в два ряда крупных бриллиантов ("павэ") украшает ее русые волосы. На лбу сверкает бриллиант. Бриллиантовое ожерелье, декольте окружено цепочкой с большим цветком из тех же камней на спине, другие две цепи бриллиантов брошены через плечи и сходятся у броши, приколотой у пояса, кольца и браслеты с бриллиантами". Подводя итог своим воспоминаниям, генерал-министр писал: "Когда я смотрю фильмы, изготовленные в Голливуде и изображающие будто бы "великолепие" русского двора, мне хочется смеяться".

От петербургской титулованной знати не отставало и московское купечество. К примеру, дочь текстильного фабриканта Сергея Ивановича Щукина Екатерина, известная своими экстравагантными выходками, "самозабвенно отдавалась очередному капризу парижской моды": "Однажды она вставила вместо своих великолепных зубов две золотые коронки с большими бриллиантами, ослепительно сверкавшими и переливавшимися при улыбке".

Российская элита в конце XIX – начале ХХ века стремилась переустроить по европейским эталонам свои дворцы, особняки, усадьбы. Сродни роскоши платья была и роскошь жилища.

В Петербурге в 1910-е годы образцом вкуса среди золотой молодежи считалась квартира сына директора Петербургского Международного банка и председателя правления "Всеобщей компании электричества" Ефима Григорьевича Шайкевича – Анатолия. Анатолий Шайкевич, окончивший два факультета университета, досконально знал искусство и философию и, по словам современницы, "был блестящим собеседником, эгоистом и игроком", "запомнил и изучил каждый камень Италии".

В квартире на Кронверкском проспекте (дом 5) одна гостиная была обставлена антикварной мебелью карельской березы в стиле ампир, изготовленной в конце XVIII века. На столике лежала подлинная "вещица", принадлежавшая Пушкину. В другой гостиной – мебель венецианской работы начала XVIII века "из перламутра, ракушек и позолоченного резного дерева". Кабинет хозяина был обставлен итальянской мебелью XVII века, а столовая – мебелью красного дерева голландской работы и времени ПетраI. Пройдя зимний сад и библиотеку, гости попадали в спальню, в которой стояла мебель, когда-то принадлежавшая императрице Екатерине II. Рядом со спальней находилась мраморная ванная в античном стиле – с мозаичными полами и стенами; вода текла "прямо из стены – из пасти льва, увенчанной позолоченными кранами". Из окон ванной открывался вид на Неву и Летний сад на другом ее берегу. Главным богатством хозяина была коллекция картин итальянских и голландских мастеров, в числе которых имелось полотно Джорджоне.

О коллекциях предметов искусства, собранных российской элитой, пожалуй, сейчас известно больше всего. Благодаря московским миллионерам-текстильщикам Ивану Морозову и Сергею Щукину в России оказалось одно из лучших в мире собраний французских импрессионистов. Морозов и Щукин покупали картины в Париже у самих авторов – Гогена, Сезанна и Матисса. Анри Матисс, писавший по заказу панно для особняка Щукина на Знаменке, был приглашен своим заказчиком в Москву. Из Москвы художник писал приятелю во Францию: "Как шикарно жить в Москве! Здесь кутят с вечера до утра, это жизнь – настоящая жизнь. Благодаря этому у города есть свое лицо и образ примитивный, совершенно прекрасный и даже немного дикий".

Менее известно о коллекциях старинных музыкальных инструментов, а ведь до 1917 года их в Москве было несколько, и все мирового класса. Стоимость скрипки Страдивари в начале ХХ века могла доходить до 20 тысяч рублей (при стоимости автомобиля 6 тысяч). Владелец текстильных предприятий в Серпухове, московский миллионер Константин Владимирович Третьяков был выдающимся коллекционером скрипок итальянской работы, в том числе изготовленных Страдивари и Амати. После смерти Третьякова в 1908 году по его завещанию коллекция была передана в дар Московской консерватории и в 1919 году составила основу Государственной коллекции уникальных музыкальных инструментов. Итальянские скрипки собирал и московский купец Павел Васильевич Зубов.

Коллекционирование сочеталось с серьезным музицированием: маклер по хлопку и директор Московского торгово-промышленного товарищества Роман Васильевич Живаго приобрел для своих музыкальных занятий скрипку Страдивари, а мануфактур-советник, член Государственной думы (в 1917 году – министр торговли и промышленности во Временном правительстве) Александр Иванович Коновалов – скрипку работы Амати.

Использование трех основных видов собственности (недвижимость, капиталы в ценных бумагах, произведения искусства) говорит о том, что российская деловая элита предпочитала комбинировать формы собственности, создавая своеобразный страховой фонд. Диверсификация собственности призвана была обезопасить имущество от возможных политических кризисов и колебаний экономической конъюнктуры.

наверх