№12, зима 2009
Содержание

ИНОСТРАННЫЕ МЕНЕДЖЕРЫ В РУССКИХ КОМПАНИЯХ

У деловых людей Западной Европы Россия вызывала повышенный интерес и во времена Алексея Михайловича, и во времена Николая Александровича (Романовых). Многие из них не ограничивались внешней торговлей и оставались в России на постоянное жительство.

Достаточно вспомнить знаменитую Немецкую слободу в Москве, которую так любил юный царь Петр. Кстати, населяли эту слободу по большей части выходцы из германских земель. Они плохо владели "великим и могучим", за что их полупрезрительно называли "немчинами" или "немцами", т.е. немыми, не умеющими говорить. Нелестное прозвище не мешало, впрочем, "немчинам" успешно вести свой бизнес в России. Масштабы его неизмеримо выросли, когда страна вступила на путь индустриального развития. Разумеется, приезжали в Россию и другие иностранцы, такие, например, как француз Жюль Гужон, основавший в Москве завод по обработке металлов (нынешний "Серп и молот"), но все равно первое место среди иностранных бизнесменов во все времена занимали немцы.

В XIX веке тип немецкого купца, коммивояжера, промышленника был хорошо известен в российском обществе, да и в русской литературе. Достаточно вспомнить Штольца из гончаровского "Обломова". А в пьесе Андрея Краевского "Комиссионер" один из героев, молодой коммивояжер Вильгельм Розенберг, даже объяснял причину нашествия своих соотечественников в Россию: "Я родился в Германии, но нас в семье много, всем нам нечего было делать дома, около отца, немцам тесно в Германии, мы должны были искать счастье где-нибудь в других землях". Заметим, однако, что в целом пьеса была проникнута антинемецким духом – главный ее герой, немец-предприниматель, занимался махинациями с векселями.

Разумеется, и в жизни были среди немцев нечистые на руку коммерсанты, недаром в 1860–1870-е годы в русский язык из немецкого попали слова "крах" (первоначально это выражение обозначало банкротство коммерческой фирмы) и "грюндер" (профессиональный спекулянт акциями). Но все же не дельцы определяли лицо немецкого бизнес-сообщества. В нем было много честных и полных энергии молодых людей, стремившихся получить место менеджера или создать собственное дело в России.

Экспорт такого "человеческого капитала" приносил России прямую выгоду: иностранцы подавали пример в работе, в том числе и в организации бизнеса, обеспечивали связи с международным рынком, внедряли новейшие европейские технологии.

О масштабах успеха немецких бизнесменов в России очень ярко говорит эпизод, который приводит автор известной книги "Москва купеческая" Павел Бурышкин. В 1896 году император Николай II приехал на Всероссийскую торгово-промышленную выставку в Нижний Новгород. Московские купцы организовали "почетную охрану при особе государя". В отряд телохранителей, одетых как средневековые рынды, в том числе и с топориками на плечах, вошли представители самых известных и уважаемых деловых родов Первопрестольной. В знак благосклонности император спросил имена у трех молодых охранников. Вышел конфуз – все они носили немецкие фамилии. Как шутили тогда в Москве, священную особу охраняли хлопчатобумажный фабрикант Кноп, биржевой маклер Шульц и банкир Ценкер.

Интересно, что иностранцы работали именно в тех отраслях, где ощущались особый "кадровый голод" и потребность в международных контактах. Тогда это прежде всего были кредитная сфера, где у российских бизнесменов просто не хватало опыта, и связанное с поставкой иностранного сырья и оборудования производство. Именно там и трудились Адольф Ротштейн и Иван Прове.

АДОЛЬФ РОТШТЕЙН: ALTER EGO МИНИСТРА ВИТТЕ

Одной из самых колоритных и вместе с тем типичных фигур среди менеджеров-иностранцев был Адольф Юльевич Ротштейн (1857–1904). На рубеже XIX–XX веков он руководил Санкт-Петербургским международным коммерческим банком. Это время считается периодом расцвета банка, активизации его операций и расширения международных связей.

Вот как о нем писала одна из американских газет, когда в 1899 году он приехал в США. "Господину Ротштейну 43 года, он родился в Берлине, первый деловой опыт получил в Англии… Затем приобрел известность в качестве брокера на столичной германской бирже, специализируясь на русских ценностях. В 26-летнем возрасте пере-ехал в Россию, где служит в Петербургском международном банке… Быстро выдвинулся в роли советника банка и стал ведущим его директором… Своими манерами и речью г. Ротштейн производит впечатление настоящего американского бизнесмена. Он великолепно информирован по всем современным финансовым и политическим вопросам, охватывает суть дела широко и отчетливо, быстро делает выводы…"

Другая газета писала: "Ротштейн – alter ego ("второе я" – латин.) известного царского министра финансов Витте; он занимает примерно такое же положение по отношению к нему, какое занимал в свое время капуцин Жозеф – "серая знаменитость" – по отношению к великому Ришелье… Г. Ротштейн простого происхождения, пруссак по рождению и еврей по национальности. В настоящее время он натурализованный подданный царя. Он плохо говорит по-русски, хотя и быстро схватывает любое упущение в финансовых контрактах и соглашениях, написанных на этом языке… Он очень груб, заявляя, что вежливость и хорошие манеры бесполезны, ибо "никогда не выиграть шахматную игру сердцем, ее можно выиграть лишь головой". Вряд ли можно сказать, что внешность г-на Ротштейна приятна и располагающа. Он похож на больного Мефистофеля. У него рыжая борода и рыжая шевелюра, он сутул… очень близорук, носит двойные очки…"

Адольф Ротштейн родился в 1857 году в Берлине. Благодаря отцу, биржевому маклеру, он прошел необходимую школу в Лондоне в крупной торговой фирме, тогда же у него появились связи с берлинскими банками, в один из которых он поступил работать, а затем, опираясь на поддержку отца, стал маклером на бирже в Берлине, где специализировался на курсовых операциях с русским рублем.

Сергей Юльевич Витте в своих воспоминаниях охарактеризовал Ротштейна как "замечательно даровитого финансиста-банкира, честного и умного человека, но довольно нахального и малосимпатичного в обращении". Однако люди, имевшие дела с Ротштейном, в том числе и сам Витте, прощали ему "плохие" манеры.

Еще одно вспоминание, на этот раз петербургского банкира Андреаса Ценкера, тоже выходца из Германии: "Молодой Ротштейн прошел банковскую школу в старом и известном доме Mendelssohn (ведущая банкирская контора Берлина), затем был некоторое время у Ротшильдов в Париже и в конце 1870-х годов прибыл с теплым рекомендательным письмом от Mendelssohn & Cо к различным банкам Петербурга в нашу столицу на Неве". Начинающий финансист явился к директору Международного банка Владиславу Ляскому, который не решился отказать Мендельсонам в этой маленькой любезности и взял Ротштейна на работу с окладом 100 руб. в месяц. Прошло немного времени, и Ляский заметил, что он удачно подобрал себе помощника. У Мендельсона в Берлине и у Ротшильдов в Париже Ротштейн довольно много занимался русскими займами и государственными бумагами. Оказалось, что в этих вопросах он разбирался лучше всех прочих сотрудников банка. В конце концов Ляский представил своего служащего министру финансов Ивану Алексеевичу Вышнеградскому, который в то время готовил проект конверсии русских государственных займов. Вышнеградский высоко оценил уровень подготовки Ротштейна и поручил ему практическую подготовку операции.

В итоге Адольф Юльевич сыграл важную роль при осуществлении конверсионных займов 1889–1894 годов. После смерти Ляского в 1889 году министр финансов в знак благодарности добился назначения Ротштейна на освободившееся место директора правления. Именно тогда у Международного банка установилось самое тесное сотрудничество с парижскими банками и банкирскими домами. Особенно близкие, можно сказать, доверительные отношения сложились у Ротштейна с Ротшильдами. Но вместе с тем он сумел сохранить и старые деловые связи с германскими банками и банкирскими домами.

В российских деловых кругах Адольф Юльевич славился искусством вести переговоры и всегда достигать поставленных целей. Ротштейн умел находить нестандартные решения и представлять свою позицию как объективное положение вещей. Один из петербургских финансистов, хорошо знавший Ротштейна, так вспоминал о нем: "Русского языка он не понимал, России не знал, о русских законах не имел понятия, но чутьем отлично постигал промышленные нужды страны и не откладывая в долгий ящик действовал. Людей он видел насквозь и умел, смотря по человеку, обходиться с ним: с одними был нахален и дерзок до бесстыдства, с другими – изысканно-вежлив и добродушен".

Его профессиональные качества нравились и новому министру финансов Сергею Витте, с которым у Ротштейна сложились совершенно особые, доверительные отношения. Витте, заинтересованный в притоке иностранных капиталов в Россию, ценил связи Ротштейна в Европе. За оказанные услуги Эмиль, как именовал банкир министра финансов в частной переписке, помогал Адольфу Юльевичу делать карьеру. И Ротштейн гордо заявлял: "Мы в прекраснейших отношениях с правительством, нам протежируют министры и почти даже император, короче, мы имеем все виды сделать хороший гешефт".

Заметим, что Ротштейн никогда не смешивал бизнес и политику. Вопреки утверждениям прессы, Международный банк под его руководством никогда не был проводником германских интересов в России. Известен случай, когда в феврале 1904 года после встречи с германским канц-лером Ротштейн отказался передать Витте заявление германского правительства, содержавшее недвусмысленные угрозы. Осторожный банкир действовал прежде всего в интересах своего банка как типичный финансист-космополит.

В 1898 году совместно с парижскими Ротшильдами Международный банк учредил Нефтепромышленное и торговое общество "Мазут" для добычи нефти в Баку. Тогда же он принял участие в учреждении и двух крупнейших в России электропромышленных предприятий – Русского общества "Сименс-Гальске" и Русского общества "Унион". В первом случае партнером Международного был Дойче банк (Deutsche Bank), а во втором – Дрезднер банк (Dresdner Bank).

По некоторым сведениям, банк Ротштейна принял участие в проведении денежной реформы и переходе к золотому монометаллизму в России в 1895–1897 годах. Кроме того, Ротштейн смог установить прекрасные отношения с банками США. Впервые в истории ему как руководителю русского банка удалось разместить золотой заем в Нью-Йорке. По свидетельству директора Северного банка в Петербурге француза Мориса Верстрата, в правлении Петербургского международного банка Ротштейн распоряжался единолично, а все остальные были статистами. Он "считал себя единственным настоящим банкиром в Петербурге". Естественно, это было преувеличением, что подтвердил экономический кризис начала ХХ века, в результате которого банк понес тяжелые потери и оказалась подорванной репутация самого Ротштейна. В обществе Адольфа Юльевича обвиняли в умышленном доведении до банкротства известного предпринимателя и мецената Саввы Мамонтова. Расстроились и отношения Ротштейна с Витте. Министр был разочарован понесенными Международным банком убытками (более 2 млн руб.), хотя все же помог фактическому хозяину банка справиться с кризисом.

В быту Ротштейн стремился соответствовать уровню первоклассного европейского банкира с обычным набором вещей и привычек. В Париже он останавливался в Гранд-отеле. В Петербурге его квартира была в особняке Международного банка, вначале на Галерной, 5, затем с 1898 года – в новом здании банка, построенном по утвержденному Ротштейном проекту на Невском проспекте, 58. Летом банкир часто отдыхал на австрийском курорте Ишль, где останавливался в отеле "Элизабет", а после 1896 года построил там виллу в итальянском стиле. Дома у Адольфа Юльевича была большая библиотека, он коллекционировал живопись. К столу выписывал из-за границы паштет, а сам посылал своим заграничным друзьям в подарок русскую икру. Да, и два раза в месяц из Эйкудена в Восточной Пруссии ему высылали по 60 бутылок пльзенского пива.

В интересах дела банкир жил на широкую ногу, еженедельно устраивая торжественные приемы. "Ротштейновские парадные обеды, – вспоминал Николай Врангель, – славились в Петербурге. Они напоминали табльдоты Лондона и Парижа. Тут были и министры, и посланники, и разные дельцы, и государственные люди, и известные европейские банкиры, и мужчины, и дамы, никому не ведомые. Соседей за столом вы не знали и не знали, на каком языке с ними говорить. Однажды я со своим соседом долго беседовал по-немецки, принимая его за немца. К концу обеда он сказал какую-то русскую пословицу.

– Как вы хорошо произносите по-русски, – сказал я.
– Ничего нет удивительного, – смеясь, ответил он. – Я русский.
– Отчего же мы говорили на иностранном языке?
– А я вас принял за иностранца.
– За немца?
– Нет, за бразильянца. И очень удивился, когда вы заговорили не по-французски.

Обеды эти обходились в серьезную сумму, почти пятьсот рублей за каждого гостя. Конечно, это были безумные деньги даже по меркам петербургского высшего света. 500 золотых российских рублей эквивалентны примерно 20 тыс. современных долларов США. Однако Ротштейн не останавливался ни перед какими тратами в стремлении сохранить реноме "первого банкира Петербурга".

Как говорят англичане, если хотите насмешить Бога – расскажите ему о своих планах. Смерть подкараулила удачливого банкира на пике карьеры. Адольф Ротштейн умер от воспаления легких в Петербурге в возрасте 47 лет. Совет и правление Международного банка отмечали в некрологе потерю "дорогого, любимого друга и коллеги, который с обширными познаниями и редким дарованием неустанно трудился для блага нашего учреждения". В петербургском же высшем свете немецкого финансового гения забыли довольно быстро, воспоминания остались лишь о его роскошных обедах. К руководству Международным банком пришла группа русских директоров во главе с Александром Вышнеградским, которые сохранили налаженные Ротштейном контакты с европейским финансовым сообществом и укрепили позиции банка.

ПРОВЕ И КНОПЫ – СТРОИТЕЛИ РУССКОЙ ИНДУСТРИИ

Зимой 1901 года скончался один из лучших топ-менеджеров России Иван (Иоганн) Карлович Прове, заведующий делами торгового дома "Л. Кноп" – громадного холдинга, контролировавшего около двух десятков российских текстильных предприятий.

Имущество, которое Иван Карлович оставил своим наследникам, оценили в 2,5 млн рублей. Доля в торговом доме – 1 млн, недвижимость – 600 тыс. (четыре дома в Москве на Старой и Новой Басманных улицах, имение Лапино в Московском уезде) и 900 тыс. – паи и акции торгово-промышленных фирм и банков.

Иван Прове начал работать у Кнопа в 1859 году простым приказчиком. Карьера его развивалась стремительно. На то были две причины: уникальные коммерческие и административные способности Прове и его родство с хозяином. Иван Карлович был женат на одной из сестер жены Кнопа. Поэтому вполне логично, что, когда в 1865 году глава фирмы решил переехать из России в Германию, он назначил именно Прове основным распорядителем своего торгового дома в Москве.

Здесь будет вполне уместным рассказать об истории фирмы Кнопов. Среди немцев, внесших большой вклад в индустриальное развитие России, на первое место можно по праву поставить "хлопчатобумажного короля" Людвига Кнопа (1821–1894). За заслуги перед российской промышленностью он был удостоен титула барона. Уровень популярности Кнопа в России отражает тот факт, что имя фабриканта вошло в русскую поговорку, родившуюся, надо полагать, в рабочей среде: "Что ни церковь, – то и поп, что ни фабрика – то Кноп".

Действительно, более сотни хлопчатобумажных предприятий Москвы и окрестных губерний было построено при участии этого удивительного человека, современники ставили его в один ряд с Рокфеллером, Айркрайтом и другими столь же легендарными фигурами мира бизнеса той эпохи.

Делового успеха Кноп добился в Москве, куда приехал 18-летним юношей как представитель английской торговой фирмы "Де Джерси", поставлявшей бумажную пряжу на российские мануфактуры. Командировка, что называется, открыла юному коммивояжеру новый мир, в котором, надо сказать, он быстро освоился благодаря природному умению устанавливать контакт с людьми. Кроме того, у Кнопа был еще один очень важный талант – умение пить, не пьянея. Деловые переговоры и тогда велись за обильным столом, а заканчивались нередко ночными выездами к цыганам.

Кнопу удалось довольно быстро заработать много денег, и в 1852 году он открыл собственную фирму в Москве – торговый дом "Л. Кноп", принял российское подданство, поселился в собственном доме на Большой Лубянке и вместе с женой Луизой Хойер был записан в 1-ю гильдию московского купечества.

Семья Прове переселилась в Россию в 1830-х годах и обосновалась в Москве. Там в 1833 году и родился Иоганн, которого на русский манер стали звать Иваном. В 1850-м он окончил Третью московскую казенную гимназию с золотой медалью и занялся бизнесом. Примечательно, что много лет спустя, в 1885 году, Иван-Иоганн по-своему отблагодарил родную гимназию – учредил стипендию в размере 200 рублей для трех самых талантливых учеников.

После перехода Прове на службу в торговый дом Кнопа перед ним открылись новые горизонты карьеры. И он смог их достичь.

О масштабе этого человека говорит даже простой перечень его директорских должностей: директор правления Товарищества Кренгольмской мануфактуры бумажных изделий (фабрика в Эстляндской губернии, 8,5 тыс. рабочих), член правлений товариществ Вознесенской мануфактуры С. Лепешкина сыновей (фабрики в Московской губернии, свыше 3,1 тыс. рабочих) и Измайловской бумагопрядильной мануфактуры в Москве, а также Екатерингофской бумагопрядильной мануфактуры (фабрика в Петербургской губернии, свыше 1,2 тыс. рабочих), ситценабивной мануфактуры "Эмиль Циндель" (фабрика в Москве, 2,7 тыс. рабочих) и Общества каменноугольных копей и химических заводов Р. Гилля (предприятия в Тульской губернии, 300 рабочих).

Кроме того, представляя интересы Кнопов, Прове входил в состав советов Московского купеческого и Русско-Китайского банков, был членом правления Московского страхового от огня общества. С 1869 года он состоял в 1-й гильдии московского купечества, в 1887 году получил звание потомственного почетного гражданина, а в 1892-м был удостоен высшего отличия для предпринимателя в Российской империи – звания коммерции советника.

В Москве Ивана Прове знали и как щедрого благотворителя и мецената: с 1897 года и вплоть до кончины он был учредителем и жертвователем Комитета по устроению Музея изящных искусств императора Александра III в Москве, на переданные им 20 тыс. рублей был построен библиотечный зал музея. В Комитет Прове вошел по приглашению Ивана Владимировича Цветаева – инициатора строительства музея, отца великой русской поэтессы. На Кренгольмской мануфактуре Иван Карлович, будучи лютеранином, отдал принадлежавший ему участок земли для строительства православной церкви. На закладке в 1890 году присутствовал сам император Александр III, который лично положил первый камень будущего храма.

Стоит сказать, что после смерти Ивана Карловича его дело продолжили сыновья Рудольф (Роман, 1861–1939) и Карл (1864 – после 1925), ставшие директорами кноповских текстильных компаний. Они руководили бизнесом вместе с сыновьями Людвига Кнопа – Федором и Андреем. Младший сын Прове Федор (1872 – после 1931) также вел дела в фирме, но наибольшую известность приобрел как один из лучших в Москве нумизматов. С юности он увлекался коллекционированием монет и довольно скоро составил себе имя среди московских нумизматов. В 1898–1904 годах его избирали председателем Московского нумизматического общества. Первоначально в круг его интересов входили русские монеты, затем он увлекся античной нумизматикой. Свое античное собрание, включавшее ряд уникальных античных монет, в 1900-х годах Федор Иванович передал в дар Российскому Историческому музею.

После 1917 года предприятия Кнопов в России были национализированы. В Федеральном архиве ФРГ хранятся письма, отправленные в Германию летом 1918 года находившимся тогда в Москве Рудольфом Прове. "Случайно на улице, – пишет он, – встретил служанку барона Теодора (Федора) Кнопа, которая сообщила, что хозяин уехал на Кавказ, в Кисловодск, так как большевики возложили на него "революционный" налог в размере 1 млн руб., а его брат Андреас подался из Москвы в противоположном направлении – на Кренгольмскую фабрику". По словам Прове, жизнь в Москве походила на тяжкий сон – "любого по произволу властей могли арестовать как контрреволюционера или спекулянта, бросить в тюрьму или даже расстрелять... Протест и сопротивление бесполезны, так как эти люди признают только право сильного".

Рудольф и Карл Прове, как и их патроны Кнопы, в конце концов эмигрировали. В России остался только Федор Прове. В 1924 году он был арестован, его нумизматическая коллекция, одна из крупнейших в России наряду с собраниями Эрмитажа и Исторического музея, конфискована (лишь медные монеты переданы в Государственный Исторический музей, основное собрание в 1927–1928 годах продали в Германию).

В 1927 году по надуманному обвинению в шпионаже расстреляли двоих сыновей и зятя Федора Ивановича. Сам он был выслан в Казахстан, вернулся в Москву в 1931 году, дальнейшая его судьба неизвестна. Памятью о семье Прове остался лишь замысловатый вензель на фасаде дома №22 по Новой Басманной улице в Москве: "А.К." (Адель Калиш) и "Ф.П." (Федор Прове).

наверх