№13, лето-осень 2010
Содержание

РОДСТВЕННИКИ ПРОТИВ ПОСЛЕДНЕЙ ВОЛИ ФИЛАНТРОПА

В России одной из самых серьезных социальных проблем в XX– начале XX века была бедность. В нужде жила значительная часть населения страны. Помимо государственных мер одной из форм борьбы с пауперизмом была частная благотворительность. Люди богатые добровольно жертвовали деньги в пользу нуждающихся. Однако значительные пожертвования не всегда встречали понимание наследников. И чем крупнее были суммы, тем сильнее кипели страсти.

Согласно религиозным традициям, благотворительность была частью поведения благочестивого человека. Считалось, что, помогая нуждающимся, человек достигал спасения в загробном мире и спокойствия души в мире земном. Российские православные коммерсанты следовали известным им с детства словам византийского мыслителя Иоанна Златоуста: "Даешь серебро, а получаешь отпущение грехов… избавляешь бедного от голода, а он избавляет тебя от гнева Божия".

В большинстве духовных завещаний российских предпринимателей (будь то православные, католики, протестанты, мусульмане или иудеи) имелся пункт о благотворительных раздачах. Для многих богатых людей оставить о себе память благотворительным делом означало в какой-то степени устранить греховность нажитого богатства.

Однако даже в той гораздо более религиозной атмосфере, чем сейчас, значительные пожертвования по духовным завещаниям не всегда встречали понимание наследников. Стремясь оспорить завещание, наследники подавали судебные иски. Чаще всего они сомневались в психическом здоровье завещателя. В других случаях наследники пытались найти несуразности в тексте завещания, выискивали в нем политический и даже антиобщественный подтекст.

Все эти усилия предпринимались с одной целью – признать недействительность завещания целиком или отдельных его пунктов, а потом получить оставшиеся от богатого родственника деньги "по закону" .Рассмотрим несколько случаев, в которых наследники пытались добиться пересмотра завещания в свою пользу путем ликвидации или уменьшения пунктов с благотворительными назначениями.

МАТЬ ПРОТИВ СВОИХ ДЕТЕЙ

В начале августа 1895 года в Москве на Ваганьковском кладбище проходили пышные похороны. Хоронили потомственную почетную гражданку, 62-летнюю Анастасию Николаевну Алексееву, урожденную Мазурину.

Имя Мазуриных у москвичей было на слуху. В частности, дед Анастасии Николаевны, купец первой гильдии Алексей Алексеевич Мазурин, не только владел крупной текстильной фабрикой, но и три года (1828–1830) был московским городским головой Алексеевых.

Молодые поселились в родовом особняке Алексеевых на Большой Алексеевской улице. У них родилось трое детей. По воспоминаниям одного из родственников, детские комнаты размещались на верхнем этаже дома, куда "вела витая широкая деревянная лестница". В помещениях детей "всегда пахло анисом и постоянно вертелась Матреша-забавница, их девочка для игры".

Но счастливый брак оказался, увы, коротким. Алексей Петрович Алексеев скоропостижно скончался в 41 год, и 33-летняя Анастасия Николаевна стала вдовой. С этого момента ее настроение было часто подвержено болезненным перепадам. Пережив мужа почти на 30 лет, она так и не смогла выйти из депрессии, хотя материально жила довольно благополучно. Анастасия Николаевна занимала большой особняк на Воронцовской улице и имела счет в банке на крупную сумму.

У Алексеевой были очень сложные отношения с детьми – Петром, Марией и Варварой. Истеричный характер матери постоянно провоцировал конфликты, да и сами дети не всегда вели себя сдержанно. Став взрослыми, они уехали из дома матери, и Анастасия Николаевна жила вместе со своей незамужней сестрой Анной Николаевной. В московских салонах их называли "сестрами с большими странностями".

Говорили, что над Мазуриными тяготеет проклятие – из-за того, что родоначальник этой семьи когда-то присвоил себе ларец с драгоценностями, который оставил ему товарищ-купец на хранение. Товарищ этот уехал в Индию, и долгое время от него не было никаких вестей. Мазурин решил, что уехавший купец погиб, но ни копейкой не помог его семье. Когда же спустя три года купец вернулся и потребовал назад свой ларец, Мазурин обвинил его в вымогательстве и засадил в тюрьму за клевету. С того времени будто бы у Мазуриных стали рождаться психически неуравновешенные или больные дети, у которых неудачно складывалась жизнь.

Анастасия Николаевна умерла 5 августа 1895 года и, согласно условиям завещания, оставила все свое недвижимое имущество городу. В завещании было сказано, что полученная после продажи недвижимости сумма (она составила 407 тысяч рублей) должна пойти на постройку и содержание при Преображенской больнице специального отделения "для неизлечимых душевнобольных обоего пола бедных лиц" имени "покойного брата Александра Николаевича Мазурина".

Дети Анастасии Николаевны, являвшиеся ее прямыми наследниками, были поражены тем, что мать не оставила им ни копейки, и начали тяжбу с Московским городским управлением. Они оспаривали наследство в течение девяти лет. В 1904 году вопрос не был решен в пользу города. Юрисконсульты Московской городской управы хорошо потрудились, защищая интересы муниципального бюджета. Благодаря их запросам в Московскую купеческую управу удалось прояснить истинные мотивы пожертвования Анастасии Николаевны.

Оказалось, что последние пятнадцать лет жизни она не ладила со своими детьми и выделяла на их содержание настолько мало денег, что в 1887 году дети обратились к московскому генерал-губернатору Владимиру Андреевичу Долгорукову с просьбой об учреждении над матерью опеки "по ее расточительности". Дело было передано в Купеческое общество, и в ходе дознания выяснилось, что "вдова Алексеева по слабости характера и вообще болезненному состоянию не может самостоятельно вести дела как по имуществу, так и в отношении попечения о детях". На имущество Анастасии Николаевны наложили опеку,которую через два года сняли. Детям удалось договориться с матерью – "состоялось соглашение в том, что Алексеева в случае снятия с нее опеки обязуется выделить детям своим и внести на хранение в Московскую контору Государственного банка на имя их капитал в 100 тысяч рублей". Из этих денег 20 тысяч полагалось сыну и по 40 тысяч – каждой дочери.

Видимо, после этого конфликта мать окончательно перестала общаться с детьми, так что даже завещала похоронить себя не рядом с мужем, а рядом со своим отцом, Николаем Алексеевичем Мазуриным, на Ваганьковском кладбище. Логическим завершением семейного разлада стало лишение детей наследства.

Как мы уже говорили, несостоявшиеся наследники девять лет судились с муниципальными властями Москвы, но оспорить завещание им не удалось, и все средства пошли на благотворительные нужды. В 1910 году в Преображенской психиатрической больнице на деньги Анастасии Николаевны Алексеевой были открыты два отделения для неизлечимых душевнобольных на 120 кроватей.

Так деньги, спор из-за которых принес столько душевных мучений обеим сторонам конфликта, в конце концов пошли на благое дело – помощь душевнобольным.

СЫН ПРОТИВ ВОЛИ ОТЦА

В мае 1901 года скончался один из богатейших людей купеческой Москвы – Гавриил Гавриилович Солодовников, владелец торгового пассажа на Кузнецком мосту и здания театра на Большой Дмитровке. Смерть торговца поначалу не привлекла внимания общества. Однако, когда в Московском окружном суде состоялось утверждение завещания Гавриила Гаврииловича, газеты запестрели сенсационными сообщениями: почти все свое огромное состояние, превышавшее 20 миллионов рублей, Солодовников завещал на просвещение и благотворительность.

Родственникам он оставил 800 тысяч рублей. Остальные деньги распределялись следующим образом: треть – на устройство земских женских училищ в Тверской, Архангельской, Вологодской и Вятской губерниях; треть – на строительство в тех же губерниях и в подмосковном Серпухове (откуда был родом Гавриил Гавриилович) профессиональных школ и родовспомогательных заведений; оставшаяся треть – на постройку домов дешевых квартир в Москве.

Пожертвование московского коммерсанта стало самым крупным за всю историю благотворительности в России. Ни до, ни после Солодовникова на эти цели не завещалось столь большой суммы, хотя традиции филантропии, как известно, были довольно развиты в нашей стране, особенно в предпринимательской среде. "Самое отношение предпринимателя к своему делу, – писал знаток Москвы купеческой Павел Афанасьевич Бурышкин, – было несколько иным, чем на Западе. На свою деятельность смотрели не только или не столько как на источник наживы, а как на выполнение задачи, своего рода миссию, возложенную Богом или судьбою. Про богатство говорили, что Бог его дал в пользование и потребует по нему отчета, что выражалось отчасти и в том, что именно в купеческой среде необычайно были развиты и благотворительность, и коллекционерство, на которые смотрели как на выполнение какого-то свыше назначенного долга". Воплощением такого купца-жертвователя, сознающего свою социальную ответственность, и был Гавриил Солодовников.

Его последняя воля тем более поразила современников, что ей противоречил, казалось бы, весь жизненный уклад миллионера. Солодовников, родившийся в 1826 году в семье московского торговца (его отец, Гавриил Петрович, вплоть до смерти в 1842 году состоял купцом третьей, то есть низшей, гильдии), продолжил фамильное дело, выстроив универсальный магазин ("Солодовниковский пассаж") на углу Кузнецкого моста и Неглинной (сейчас на его месте построен новый корпус магазина ЦУМ). Капиталы, нажитые собственной торговлей и от сдачи в аренду торговых площадей пассажа, с выгодой вкладывались в ценные бумаги, приносившие дополнительный доход в виде процентов и дивидендов.

В быту один из первых московских богачей отличался крайней скупостью. Жил он в маленьком домике в Гусятниковом переулке, ел на двадцать копеек в день, имел, правда, собственный выезд, то есть конный экипаж, который, как писали газетные фельетонисты, представлял собой трясущиеся дрожки, запряженные парой росинантов.

Немалую пищу репортерам дал и судебный процесс, затеянный гражданской женой миллионера Куколевской, обвинявшей Гавриила Гаврииловича в том, что он не выделяет необходимых средств для воспитания двух их сыновей и дочери. Ходил по Москве и такой анекдот, будто одержимый экономией владелец пассажа обязал арендаторов доставлять ему пустые ящики из-под товара, которыми он топил печи в своем доме. Поэтому общественное мнение было взбудоражено последней волей Солодовникова, передавшего все с такими ухищрениями нажитые капиталы на благотворительность. В газетах писали, что "человек, которого за скаредность относили при жизни к числу московских достопримечательностей, после смерти сразу становится на пьедестал благотворителя, равного которому трудно указать не только в Москве, но и по всей России". Разумеется, последняя воля Солодовникова была до какой-то степени подготовлена. Так и не научившись хорошо писать и читать, купец пожертвовал огромные суммы на строительство театров и Московской консерватории – на церемонии ее закладки с криком "Да будет музыка!" Солодовников бросил в бетон 200 серебряных рублей. В течение многих лет он состоял попечителем Варваринского сиротского приюта, внеся на его содержание около 200 тысяч рублей.

Правда, траты эти были щедро вознаграждены правительством. В 1891 году владельцу пассажа за труды на ниве благотворительности был пожалован чин действительного статского советника, что по российской табели о рангах соответствовало военному чину генерал-майора. В Москве по этому поводу шутили, что Солодовников задешево купил генеральскую шинель с красной подкладкой и обращение "ваше превосходительство".

На его решение создать благотворительный фонд повлияли, вероятно, и житейские обстоятельства: с возможными наследниками, упомянутыми сыновьями Петром и Андреем и братом Иваном, Гавриил Гавриилович не ладил. "Если деньги переходят к людям слабым, – заметил он незадолго до смерти, – капиталы идут прахом… Я своих капиталов никому без строгого выбора и оценки не отдам. Узнают, каков был Гавриил Солодовников!".

Эффект от обнародования последней воли Гавриила Гаврииловича действительно оказался велик. "Благодаря такому завещанию, – писали газеты, – несимпатичный суровый Солодовников, судившийся с собственными детьми, совершенно неожиданно предъявляет нам требование на почетную память и постоянную благодарность". Общая сумма наследства равнялась 21,1 миллиона рублей, в том числе в 3,1 миллиона оценивались пассаж и театр на Большой Дмитровке (известный теперь как Театр оперетты), 1,6 миллиона находились на банковских вкладах, а остальные 16,4 миллиона были вложены в ценные бумаги (облигации государственных займов, акции банков, железнодорожных компаний и торгово-промышленных фирм).

По воле завещателя трое душеприказчиков, Иван Петрович Дараган, Владимир Андреевич Апушкин и Петр Гавриилович Солодовников, сын Гавриила Гаврииловича, в течение 20 лет обязаны были продать все ценности, использовав полученные средства на благотворительность.

На завещание Солодовникова обратили внимание даже в высших правительственных сферах. В начале 1902 года министр внутренних дел Дмитрий Сергеевич Сипягин подал императору Николаю II доклад, в котором предложил держать исполнение воли Солодовникова под контролем своего ведомства. В таких условиях реализация благого пожелания завещателя, казалось бы, являлась простой формальностью. Однако в действительности история с солодовниковскими миллионами только начиналась.

В 1902 году городской голова князь Василий Михайлович Голицын обратился к душеприказчикам с запросом, когда те намерены приступить к реализации завещания в том, что касается постройки домов дешевых квартир в Москве. Те ответили, что по условиям денежного рынка могут сначала выделить 1 миллион рублей, поскольку, как они писали, массовая продажа ценных бумаг в условиях свирепствовавшего тогда экономического кризиса грозила крупными убытками. Городская дума с воодушевлением согласилась на это предложение, рассчитывая, что "огромное пожертвование Солодовникова (Москве, напомним, предназначалось около 7 миллионов рублей) может в значительной степени содействовать городу в разрешении жилищного вопроса беднейшего населения".

Строительство дешевого и благоустроенного жилья для городских низов было предметом особой заботы муниципалитета. Однако же успехи здесь были весьма скромными. Проведенное в 1898 году обследование жилого фонда Москвы обнаружило, что из 1 миллиона населения столицы 200 тысяч человек, или пятая часть, проживают в так называемых коечно-каморочных квартирах. Съемщик такой квартиры, в свою очередь, сдавал жильцам "каморки" (так официально именовались "помещения с перегородками, не доходящими до потолка") и отдельные "койки".

Основную массу обитателей этих трущоб составляли рабочие. При месячной зарплате в 12–20 рублей аренда однокомнатной квартиры стоила около 17 рублей. Чтобы оплатить ее, съемщику приходилось устраивать каморки для семейных (6 рублей в месяц), сдавать за 1,5–2 рубля койки и даже пускать жильцов "без определенного места для спанья" за 1 рубль. Две трети таких "квартир", располагавшихся большей частью в подвалах и полуподвалах, были сырыми, каждая десятая не имела дневного освещения, здесь царили скученность и, естественно, антисанитария.

Понятно, что для городской думы, решившей покончить с квартирным вопросом в Москве, завещание Солодовникова оказалось очень выгодным.На выделенный миллион решили построить два дома на 2-й Мещанской улице (ныне улица Гиляровского), в одном из самых бедственных в жилищном отношении районов Москвы. Строительство велось под наблюдением известного архитектора Ивана Ивановича Рерберга, и в 1909 году около 2 тысяч жильцов въехали в краснокирпичные пятиэтажные корпуса, и сегодня остающиеся самыми заметными архитектурными сооружениями этого района (здания ныне используются как административные).

По существу, "Солодовниковское подворье", как стали называть жилой комплекс, стало одним из первых больших общежитий Москвы. Плата за жилье оказалась не такой низкой, как предусматривал Солодовников (в завещании оговаривалось, что она не должна превышать 3 рублей в месяц, в действительности же однокомнатная квартира для семейных обходилась в 10 рублей, комната для одиноких – в 5 рублей в месяц).

Тем не менее почин был сделан, и городская дума поставила вопрос о строительстве новых домов на солодовниковское пожертвование. Однако время шло, а душеприказчики не торопились выделять новые транши, несмотря на постоянные призывы думы "к скорейшему осуществлению воли завещателя". Благая воля миллионера столкнулась с корыстными интересами тех, кто был призван ее исполнить. По условиям завещания душеприказчики за свои хлопоты получали 4 процента чистого дохода от нереализованного наследства и по этой причине всячески тормозили продажу основных активов. Очевидно, сам Солодовников совершил ошибку, решив таким образом отблагодарить душеприказчиков за их хлопоты.

Тем временем благодаря биржевой конъюнктуре, повысившей курсы ценных бумаг, стоимость наследства постепенно росла и к 1913 году превысила 36 миллионов рублей, то есть почти вдвое превзошла расценки 1901 года. Этим астрономическим по меркам старой России капиталом фактически распоряжался один человек, сын Гавриила Гаврииловича Петр, мать которого обвиняла в свое время завещателя в отсутствии родительских чувств и недостаточной денежной помощи. По завещанию не слишком любимый сын получил на руки 300 тысяч рублей. Отец не доверил ему свои капиталы, однако же сделал душеприказчиком, чем Петр Солодовников умело воспользовался.

Вкладывая крупные средства отцовского наследства в банки, он стал заметной фигурой финансового сообщества, занял высокооплачиваемый пост директора правления Нижегородско-Самарского Земельного банка. На текущих счетах и вкладах, открытых на имя Петра Солодовникова, находилось около 10 миллионов рублей свободной наличности, из них примерно половина была помещена в Петербургский Международный банк, членом совета которого он, вероятно, в благодарность, был избран. За счет не принадлежавшего ему наследства на ту же сумму, 10 миллионов рублей, Петр купил ценные бумаги. И проценты по вкладам, и выручку от биржевой игры он присваивал себе, исключая эти доходы из наследственной массы.

Последней же волей родителя он откровенно пренебрег. На увещевания московского муниципалитета продолжить реализацию программы завещания сын-душеприказчик неизменно отвечал, что благодаря высокой биржевой конъюнктуре наследственная масса постоянно прирастает и потому "поспешность в постройке будет только во вред".

Если в Москве дело все же сдвинулось с мертвой точки, то в провинции денег Гавриила Гаврииловича так и не увидели. Земства губерний, которым Солодовников завещал свои миллионы, в 1913 году сообщали в Москву, что "ничего еще не предпринято, и все ходатайства перед душеприказчиками встречают отказ под предлогом несвоевременности или недостаточной разработки вопросов". Из благотворительной программы Солодовникова в провинции был реализован лишь один пункт – строительство родильного приюта в Серпухове. В этом случае сохранение капитала, о котором в свое время заботился Солодовников-старший, стало дискредитацией его последней воли.

Осенью 1913 года Московская городская дума констатировала, что "моральные средства воздействия на душеприказчиков исчерпаны, и надо подумать о более решительных мерах". Было принято решение обратиться с ходатайством к самому императору, одновременно возбудив гражданский иск против душеприказчиков. Затем постановили просить о проведении ревизии управления наследственной массой душеприказчиками. Однако все эти петиции результата не имели, просьбы городского муниципалитета остались без ответа.

Разразившаяся в 1914 году мировая война отодвинула дело о солодовниковских миллионах на второй план. Правда, осенью 1914 года Петр Гавриилович Солодовников наконец предложил Московской городской думе приступить к строительству второй очереди домов дешевых квартир, скупив с этой целью шесть земельных участков стоимостью 1 миллион рублей, но до Февральской революции к строительным работам так и не приступили. В 1916 году московский городской голова Михаил Челноков попытался в очередной раз надавить на Петра Солодовникова, обратившись в Министерство юстиции, но там ему ответили, что "до истечения 20-летнего срока, предусмотренного на реализацию завещания, трудно рассчитывать на возможность вмешательства в действия душеприказчиков".

Из всего наследства, стоимость которого достигла уже 43 миллионов рублей, на исполнение благотворительной программы Гавриила Солодовникова к 1917 году реально было потрачено немногим более 3 миллионов. После же октября 1917 года солодовниковские миллионы обратились в пыль, из-за корыстных действий душеприказчиков не принеся стране и людям той пользы, которой ожидал завещатель-филантроп.

наверх